Это не горение, это говорение
фонарей на древнем языке,
это сострадание и ночное зрение
с челобитной флешкою в руке.

Подворотни кашляют и воняют кошками,
и слепая девочка, тростью на снегу,
нарисует чертика с рожками и ножками -
я такому чертику выжить помогу.
http://kabanov-alex.livejournal.com/48898.html

Хотя я себе и запретила влюбляться в ст-ия здравствующих поэтов, но привычка – вторая натура. Вот, снова, втюрилась! Несколько дней уж хожу взволнованная, и есть лишь один способ избавиться от первоначального возбуждения влюбленности: проанализировать. Внепланово, оставив все текущие срочные и среднесрочные дела.
А влюбилась в близость выраженного ст-ием мироотношения. Ведь как часто бывает: соглашаешься с изображением, но отстраняешься, не принимаешь авторское отношение, оценку, порой расходясь по разным полюсам.
Ст-ие, пользуясь принятой в л-ном цеху терминологией, можно было бы определить как манифест о современном назначении поэзии, как программное ст-ие (типа ПОЭТ и ГРАЖДАНИН) если бы применительно к этому ст-ию была уместна традиционная филологическая термосистема.
Но текст, в к-ром автор отказывается даже называть поэзию поэзией, а использует «обезличенное» указательное местоимение ЭТО, ставит свои естественные внутренние преграды тысячелетнему филологическому словарю. ЭТО нельзя называть той самой возвышенной поэзией, что традиционно определяется как «священный пламень вдохновенья».
ЭТО – «не горение».
Отказ, однако, вызван не только нигилистическим неприятием набившего за тысячелетия оскомину искусства как соблазнительного и возвышающего обмана искусства.
Также здесь и не очередное сбрасывание предшественников с корабля современности, к-рое всегда было движимо стремлением провозгласить себя новым пророком, глаголом жгущим сердца людей.
ЭТО – «не горение», но ЭТО – «сострадание».
Поэт отказывается от традиционного понимания назначения поэзии, метафорически обозначаемого образами огня-пламени-горения, потому что оно бесчеловечно.
Такой отказ есть продолжение и развитие пушкинского отношения к поэту-пророку и отказ от традиционного в отечественной культуре понимания поэта-пророка как идеала.
Очевидна двойная аллюзия к «Пророку» АСП: как отрицание его неверной белинско-лермонтовско-соловьевской интерпретации, долгое время господствовавшей в нашей к-ре, и как развитие пушкинского гуманистического понимания назначения поэзии.
Слава Богу, к 200-летию АСП пушкинистикой уже официально признано, что в «Пророке» не пушкинский идеал, а проверка на человечность декабристского идеала поэта.
При всем благородстве декабристского идеала он, по АСП, не выдерживает проверки на испытание человечностью. Серафим, наделяя будущего пророка сверхчеловеческими качествами, убивает в нем ч-ка – «Как ТРУП, в пустыне я лежал». Горящий угль заменяет человеческое сердце, а вместо языка, порой и празднословного, и лукавого, но и озвучивающего сострадающее и любящее сердце, - жало острое змеи. Пророк не способен ни к состраданию, ни к любви. Его назначение - язвить, выжигать огнем глагола скверну из людей.
Что вполне закономерно: ведь он – Божий избранник, а библейский огонь – это только огонь судейский и очищающий, вернее, испепеляющий, выжигающий скверну и уничтожающий грешников.
У АСП, к-рый весьма критически смотрел на библейские догматы даже в зрелости, когда от либертажного атеистического глумления отошел (см. хотя бы «Станционного смотрителя»), в «Пророке» явного несогласия с библейскими канонами нет, однако АСП были ближе греки, позволявшие поэту быть суетным смертным, пока его не призовет Аполлон.
В формировании идиостиля Кабанова античность занимает значительное место, и, думается, что и здесь поэт наследует Пушкину, к-рый неоднократно для характеристики поэтического тв-ва использовал символ Прометеева огня как света познания.
У Кабанова ЭТО – не выжигающее судейское ветхозаветное горение, а «говорение фонарей на древнем языке».
Поэт оставляет для собеседующего с ним читателя просторную лакуну, чем я и вольготно и воспользуюсь.
«Древний язык» я интерпретирую как язык дохристианской, греческой, цивилизации, поскольку отторжение в ст-ии – от христианской символики судейского горения.
А раз это язык «фонарей», то можно допустить смыслы, связанные с Прометеевым огнем как символом пронизывающего бытийную тьму светом познания. Верность такой интерпретации подтверждается и образом «ночное зрение».
И поэтому ЭТО – «говорение». Освещенное светом познания знание сохраняется и передается-распространяется говорением. Использование слова «флешка» из компьютерного сленга подкрепляет такое понимание
Заодно, будучи неологизмом, «флешка» выполняет и хронотопные функции, обозначая начавшуюся эру информационного об-ва.
Собранная благодаря свету познания информация в ЭТОМ - не судейское выжигающее скверну горение, но челобитная …
К кому?
«Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и - выше», и все же кто ж, если не поэт, не наделенный свыше даром «ночного зрения» избранник может составить челобитную?
Ведь только наделенный «ночным зрением» как стетоскопом может «прослушать» кашляющие неосвещенные и лишенные чистого воздуха («воняют кошками») подворотни наших душ, наше непознанное и поэтому жуткое бессознательное,
Поэзия тысячелетия была либо нас соблазняющим и пытающимся нас возвысить обманом, либо судейским жгущим сердца грешников глаголом, но проку от такого искусства немного. Мир болен – «подворотни кашляют».
Человек остался слепым и инфантильным, не понимающим самого себя и только чувствующим свою жуткую заброшенность в бытийный холод («слепая девочка тростью НА СНЕГУ»).
Ч-к ищет путь, и слепая девочка прокладывающей ей дорогу тростью чертит на снегу чертика. Рисует свое преграждающее ей путь, ослепляющее и мучительное бессознательное. Оно представляется ей инфернальной жутью. Человечество в информационную эру вошло больным, ослепленным мифами, предрассудками. Мир, как был во времена Темного Гераклита, так и остался полон богов – мифов, симулякров.
Иного лечения, кроме познания, нет. Прошлый опыт выжигания чертовщины глаголом обнаружил свою беспомощность. Чтобы же познать, изучить, нужно чертику помочь выжить, т.е. рассказать о нем. Поэтому сегодня нужна не поэзия в традиционном понимании ее назначеия.
Сегодня нужно – ЭТО.
И ЭТО - «говорение» не просто правды о слепом и больном человечестве. Правда ничего не стоит, если говорение ее не соединено с состраданием, если ЭТО не становится челобитной в руке.